Виктор Кузнецов - ПОКОЛЕНИЕ «Т»

06.06.10 23:35 | Последнее обновление 30.11.99 03:00 | Добавил(а) Проза - литературные новости. |

ПОКОЛЕНИЕ «Т»

В августе нынешнего года ему исполнилось бы 85... Солидный возраст для живого, но цифра эта кажется странной для классика, умершего 28 лет назад. Он прожил не так мало, чтобы с удивлением восклицать: «Трудно представить его стариком!», но столько лет без него, и – всего 84?

Юрий Трифонов скончался 56-летним. Смерть не то чтобы ранняя, но явно безвременная. Даты его жизни повергают в изумление, как и даты жизни страны – сам он не отделял одного от другого. Все 1970 годы мы жили от одной его книги до другой, послевоенное поколение взрослело на его повестях. Их заглавия, от первой до последней, читаются как биография, цепочка жизни и сознания: «Студенты», «Утоление жажды», «Отблеск костра», «Бесконечные игры», «Обмен», «Предварительные итоги», «Долгое прощание», «Нетерпение», «Другая жизнь», «Дом на набережной», «Старик», «Время и место», «Исчезновение»... Словно главы одной большой книги. Да он и писал всю жизнь ее одну. У других мечта о Главной Книге, чаще всего неосуществленная, у кого-то главная оказывается в середине или даже в начале, а у него все творчество – одна главная. Разные герои, разные сюжеты, манера письма тоже менялась, а писал он все об одном - о жизни. Знаете, у простых людей есть такое выражение – «жизненная книга»... С каждой новой повестью Трифонов забирался вглубь, не в смысле сложности, а в смысле выхода на новые горизонты.

Иногда развивал то, что перед этим шло как-то боком и вскользь, иногда возвращался к старому на иной основе и даже разделывался с ним – как со «Студентами» в «Доме на набережной», но никогда не повторялся. Какая глупая была критика, твердившая при жизни писателя о его погружении в быт! Это быт растворялся, как сахар, в густом настое трифоновской мысли, в его знаменитых монологах якобы от первого лица.

Читать Трифонова, может быть, и не обязательно подряд с первой книги, но остановиться на одной невозможно. И почувствовать всю прелесть одной, не вкусив других, тоже не получится. Все они, повторю, главы одной большой книги. А кто не знает, что с хорошей книгой так трудно расставаться, что, дочитав до конца, открываешь с любого места и вкушаешь заново...

Как он умел писать так емко? Шесть так называемых «московских повестей» умещаются менее чем на шестистах страницах – один не самый толстый томик. А во времени? За десять лет написать, по сути, целую сагу о советской интеллигенции, создать целый трифоновский мир с нарицательными героями и культовыми, как теперь говорят, фразами... Но до этого были сорок с лишним лет жизни вместе со страной, труды и дни профессионального литератора, испытание ранней славой (Сталинская премия в 25 лет!) и похмельем от нее – несколькими годами творческой немоты.

Как ему удалось, не имея никакой другой специальности, смолоду уйдя на вольные хлеба, так хорошо узнать людей? А может быть, именно вольный художник скорее может написать о людях свободно, без шор своей специальности и рабочего опыта? Нет, тут дело скорее в том, что Трифонов умел избежать двух крайностей. Он не был ни «писателем из себя», ни рисователем с натуры. Увиденное и прожитое он всегда преломлял через личную мысль, окрашивал его в цвета своих размышлений и оценок, чаще всего неявных.

Так просто с виду и так бесконечно сложно на деле...

Хочется сказать не столько о моем прочтении Трифонова, сколько о его роли в моей жизни, если угодно – о прочтении меня Трифоновым. Я – из поколения Т, которое, быть может, более реально, чем пресловутое поколение П. Трифонов меньше всего похож на культового писателя, невозможно представить какой-либо ажиотаж вокруг его посмертных реликвий или игру в бисер на основе его текстов. Быть сформированным его повестями - это даже не значит вырасти его прилежным читателем. Я не штудировал Трифонова, как классика, не лазил в него за цитатами, как в Ильфа и Петрова и даже не перечитывал для наслаждения. Человеком из поколения Т я ощутил себя в последний год ХХ века и ощутил это всеми клеточками...

Сегодня, когда уже близко полвека, в моей голове засели «Предварительные итоги», если не «другая жизнь». Трифонова-психолога лучше читать в том возрасте, когда он сам писал эти свои вещи. Но и для Трифонова-социолога сейчас тоже самое время. Удивительно – больше четверти века прошло, но колорит его повестей не выветривается, а наоборот, становится гуще. Умел, умел Юрий Валентинович разглядеть в своем времени то, что пышно расцвело в нашем! А может, наоборот, это наше поколение из трифоновских книг неосознанно впитало то, что казалось тогда лишь курьезом, мимолетными причудами? Как в любом организме сидит палочка Коха, так в любом времени таятся зародыши явлений, расцветающих в иные времена. «Маленькая бандочка» Гены Климука – не прообраз ли нынешних мафий и Семей? Спиритизм Дарьи Мамедовны – откуда писатель мог знать о будущих Джунах и Кашпировских? Кандауров из «Старика» – явный предтеча новых русских. А интеллигентный фанфарон Гартвиг сегодня, наверно, был бы успешным пиарщиком....

Но подлинный герой повестей Трифонова сегодня – это будущий участник и жертва перестройки, дефолтов и кризиса либеральный интеллигент. Как Василий Шукшин породил чудиков, Юрий Трифонов породил неудачников. «Умеющий устраиваться» Геннадий Сергеевич, «ненастоящий автор» Гриша Ребров, «не вполне научный» историк Сергей Троицкий, люмпен-педагог Толя Щекин, романтичный циник Руслан Летунов и многие, многие другие. Одни выступают главными героями, другие обрисованы вскользь, но, как всегда у Трифонова, четко. И если я говорю о поколении Т, то в первую очередь потому, что узнаю в этих неудачниках себя.

Не надо ссылаться на времена, на невостребованность. Неудачник – это не жертва обстоятельств, это социальный и психологический тип любого времени. Да, сегодня несостоявшийся ученый, писатель, инженер чувствует себя отброшенным на задворки гораздо более глухие, чем 20-30 лет назад. Но это потому, что сегодняшние кандауровы, климуки, глебовы, ларисы и гартвиги заняли куда более комфортабельные ниши, чем их предшественники. «Волгу» и дачный кооператив сменили «мерседес» и вилла во Флориде. А троицкие и ребровы вместо 120 рублей перебиваются на некую сумму, эквивалентную тогдашним 30. При этом их обзывают замухрышками уже не кандауровы, а публицисты из тех же чтимых ими изданий...

Впрочем, Трифонов нарисовал нам в «Долгом прощании» и такой поворот, когда бедствующий в 1952-м сочинитель Ребров спустя 18 лет сделался процветающим сценаристом. Но вспоминает прежние годы как лучшие в своей жизни...

Часто думаешь, как бы и о чем писал Трифонов сегодня. Кощунственна фраза «умер вовремя», но ей-богу, было бы жаль присутствовать при крушении надежд писателя, который готовил своими книгами наступившее время. Он был сильным человеком, не сломался бы и не растерялся, но время, время уж очень неблагоприятно нынче для таких писателей, как Трифонов.

Читать его старые вещи – да, это сейчас возможно и нужно, настал черед увидеть их заново. А как бы Юрий Валентинович успевал осмысливать быстро менявшуюся реальность 1990-х? Может быть, тоже ушел бы в публицистику, но скорее погрузился бы в историю. Нет, наш современник – это Трифонов с повестями 1970-х.

Самая, может быть, психологически емкая книга Трифонова - это «Другая жизнь». Чего стоит только заголовок с его бездной смыслов! Тут и продолжение судьбы после смерти, и альтернатива текущему существованию, и мечта о несостоявшемся, и реанимация семьи, и вызов официозу... Сегодня виднее и литературная знаковость названия: Трифонов едва ли не единственный писал другую жизнь, отличную от канонов соцреализма и антиканонов диссидентства. Были, разумеется, и тогда достойные писатели, и все же мало кому удавалось не для письменного стола, не для заграницы написать повесть, всеми страницами опровергавшую и идеологию, и стилистику официоза. Жизнь в этой книге вроде бы не так плоха, не так страшна, она даже часто радостна, но основное ощущение бесконечно далеко от того, что бывает при чтении «удобных для издания» книг. «Я пишу не для того, чтобы сделать приятное», – говорил Трифонов, и он достигал своей цели.

Для меня «Другая жизнь» - это еще и вся биография Сергея Троицкого, этого непонятного, «вечно рвущегося куда-то неудачника». Поколение Т – те, кому сегодня за сорок, ибо «после сорока лет с мужчинами происходят странные вещи: они понимают про себя что-то такое, что было им недоступно прежде. Одни успокаиваются навсегда, других охватывает душевная смута». И при жизни Трифонова хватало всяких новых веяний и поворотов курса, чего уж говорить про наше время!

Трифоновский неудачник – это человек, который не умеет и не хочет колебаться вместе с генеральной линией, это тот, чьи повороты в жизни и делах вызваны своей, внутренней логикой.

Советское время создало людей, привыкших к тому, что работа должна быть интересной и приятной. Не у всех это было, но все же найти такую работу или сделать таковой свою можно было. Мирились со скромным заработком, благо на жизнь всегда хватало, а большие деньги без связей тоже значили немного. Эпоха была благоприятной для людей, ищущих в труде удовольствие, даже при том, что творчество сковывалось идейной цензурой.

Но помимо цензуры идейной, была еще и цензура нравов, не в смысле надзора за моралью, а в смысле морали надзирателей. Неизвестно, чем больше было погублено творческих личностей – политическим диктатом власти или террором малых коллективов. Трифоновский Сергей гибнет не столько от невозможности писать так, как хочет (об этом автор говорит прикрыто, но понятно), сколько от невозможности дышать как хочет. Ведь интеллигенту душно не только в рамках цензуры, но прежде всего в самом воздухе, враждебном интеллигенции. И не так важно, коммунистический это воздух или коммерческий...

Сергей Троицкий – натура артистичная и творческая. Не случайно знакомство с ним начинается игрой в слова наоборот. И его свадебные шуточки, и предсмертные игры в телепатию – из того же ряда. С этим трудно примириться жене, которая допускает лишь игру как развлечение, но не как увлечение. А для Сергея и история была увлекательной игрой, занимательной и серьезной одновременно. Homo ludens, он не мог заниматься тем, что ему неинтересно, и не мог заниматься чем-то одним бесконечно. Увлечение – это не фанатизм, фанату чужды радость игры и находки. Человек играющий потому и меняет свои увлечения, что в какой-то момент исчерпывает себя в них, видит предел радости новизны. Это не страсть к разнообразию, иначе такой человек не увлекался бы чем-то долго. Тут другое: он способен заинтересоваться чем-то периферийным, боковым, а то и вовсе случайно примешанным, и это может стать новым главным интересом. История московских улиц, потом февральская революция, потом агенты охранки, затем генеалогия... Разные увлечения могут пересекаться - так два последних хобби дают спиритизм, потом телепатию.

Но Троицкий отнюдь не просто чудак, достойный снисхождения, у него задатки подлинного ученого. «Не надо путать науку с диссертацией» - этот афоризм 1970-х воплощал драматический разрыв между подлинным поиском и следованием технологическому канону. Азарт исследователя Троицкого вступает в противоречие со схемами, идейными и формальными. И что еще хуже – с карьерными интересами институтских коллег, выбивающихся в начальники. Мало того, что Сергей чужд догматизму, он еще и не умеет подлаживаться. Для жены – это умение портить отношения с людьми, для него – элементарная брезгливость.

И третья ахиллесова пята Сергея – отсутствие суетливости. «Семь лет! Те годы, когда ровесники делали лихорадочные усилия, совершали рывки и проталкивались дальше и дальше. А он жил так, будто впереди у него девяносто лет». Но так долго можно протянуть, когда ничего не беспокоит, Сергея же сжигали работа, неудачи и неуступчивость. Мог ли он чем-то пожертвовать – стать менее увлекающимся, более покладистым, просто более равнодушным? Ольге Васильевне кажется, что мог бы, но тут же она понимает – вряд ли.

Мне сегодня побольше, чем было в момент гибели Троицкому, но почему я только недавно увидел в нем себя? Опять повторю, что Трифонова надо читать не один раз и лучше в разном возрасте. Что я вынес из первого прочтения «Другой жизни»? Да, сатирические образы Климука и «восточной женщины», да, хохмы насчет «гастрономических оргазмов» и редкое тогда сокращение имени Владислав. Но как в 33 года почувствовать то, что не требует объяснений в 66? И еще: Трифонов был не только чутким к своему времени, он разглядел многое расцветшее потом. Неудачник Троицкий был тогда если не исключением, то не самым массовым типом. А сколько троицких сегодня судорожно хватаются за соломинки? Что в 1970-е грозило крахом диссертантских амбиций, в начале XXI века оборачивается выбором: цепляйся зубами или опустишься на дно.

«Другая жизнь» - эта книга только начата Трифоновым в 1975 году, ее окончания мы еще не скоро дождемся…