Виктория Лебедева

Виктория Лебедева - ЕШЬ

09.06.10 17:34 | Последнее обновление 30.11.99 03:00 | Добавил(а) Проза - литературные новости. |

ЕШЬ

Рассказ Марья Андревна ведет пальцем по ободку тефлоновой сковороды, обсасывает, жмурится от удовольствия: - М-м-м! Вкусно! - Мама!!! гневно восклицает Мила. - А что? обижается Марья Андревна. Матери пожалела, да?! - Господи, ну при чем здесь… Не дослушав, Марья Андревна гордо покидает кухню, громко хлопает дверью. - Извини, - говорит Мила. Вот вечно она… Нельзя ведь ей! - Да ладно… Когда они на кухне вдвоем, я сижу в своей комнате и не высовываюсь. Но сейчас не могу картошки жалко, сгорит. Я в их дела не вмешиваюсь. Политика нейтралитета лучший способ выжить в условиях коммуналки. Миле что? Она приехала и уехала, а мне у Марьи Андревны еще до осени снимать. Меня Марья Андревна тоже не трогает я плачу деньги. К тому же, я чужая. Мила уходит вслед за матерью. Я помешиваю картошку. Еще минуты три и всё, можно выключать. Из коридора доносятся голоса. Они все громче, все ближе, все надсаднее. Марья Андревна начинает плакать, потом кричать. Слышно, как увещевает ее Мила: «Мама, не надо, люди услышат!» Но Марье Андревне уже не до того. Она визжит. Голос у нее делается высокий, пронзительный. Бухает комнатная дверь, в ответ входная. Всё, сбежала Мила. Сегодня еще ничего, а вот, помнится, под Новый год, из-за мисок… Миски у Марьи Андревны замечательные, да. Внутри исцарапанные все, выщербленные. Точно болячками покрыты. И дно горелое. Вот Мила и решила их, того, на помойку. Держите карман! Отдаст Марья Андревна миски, как же. И ведь подрались даже. До Рождества потом не разговаривали. В кухню бочком вдвигается Марья Андревна, старательно всхлипывает. Я молчу. Марья Андревна всхлипывает снова, погромче. Потом не выдерживает, бормочет обиженно: - Вот, воспитывай их! Матери пожалеют! Глаза у Марьи Андревны красные, припухшие. Лицо и вовсе багровое. - Картошки хотите? предлагаю я. Только что с плиты. - Нет, спасибо, - сердито отвечает Марья Андревна. - Горяченькая! я протягиваю Марье Андревне исходящую паром сковороду. Марья Андревна мнется: - Ну, если немножечко… - двигает ко мне миску. Я отсыпаю картошки: - Угощайтесь! Это молодая уже. - Вот спасибо, миленькая, причитает растроганная Марья Андревна, давясь горячей картошкой, щедро приправленной слезами. - Не понимает она! Совсем не так жить стали, совсем не так! Матери пожалела! А я помню, в сорок третьем, в эвакуации… Пять лет мне было… Вот поголодали бы и поняли… Слезы текут и текут по ее одутловатому лицу, и непонятно, плачет ли она от злости на Милу или от воспоминаний, а может просто картошка слишком горячая.

***

- Голодала? Нина Андреевна смеется. Ну, нет. Кто вам такое сказал? Нина Андреевна старше на двенадцать лет. Ей уже семьдесят девять. Но именно она почему-то навещает сестру, не наоборот. Они совсем не похожи. Нина Андреевна пожилая дама, у нее шляпка и помада. Марья Андревна бабушка. У Марьи Андревны хозяйственная сумка из болоньи, сапоги «прощай молодость» и засаленный передник. - Мы в эвакуации жили, в Ташкенте, - продолжает Нина Андреевна. Мне было семнадцать. А через два квартала училище летное. Отец наш, понятное дело, на фронте, мать на работе с утра до ночи, а я как раз школу заканчивала. Ну и бегала туда на танцы по вечерам, дело молодое. Только Машку уложу, ногу за порог вынесу, а она сядет в кровати и хнычет: «Исть хочу!» Что было делать? С собой брала. Я тогда красивая была, коса вот по сю пору, - Нина Андреевна поворачивается, пытаясь показать, до какого места доходила коса, но артрит не пускает. Курсантиков много за мной ухаживало. И вот приведу я Машку в раздевалку, на пальто посажу… а зима была, холодно, хоть и юг… Машка не хочет одна сидеть, пищит: «Исть хочу!» И кавалеры мои несут ей из офицерской столовой полный котелок каши. Пшенной. Ну, я танцевать. А Машка сидит на куче одежды, точно царица Савская, кашу ест. Ложка большая, едва во рту помещается. И ведь съедала до крошки все, честное слово! Стенки даже вылизывала.

***

Днем Марья Андревна смотрит кулинарные шоу. Она глуховата. Когда я со смены, я засыпаю, а вот в выходные… Читать под это невозможно. Работать тем более. Шоу заканчивается, и Марья Андревна потихоньку царапается в дверь: - Вы работаете, да? Сворачиваю файл: - Ничего страшного, заходите. - Там, знаете, сегодня такой интересный рецепт был, - делится Марья Андревна. Пьер Нарцисс готовил! - Здорово, - киваю я вежливо. Я понятия не имею, кто такой Пьер Нарцисс. - Надо курочку, филе, до золотистой корочки. И соус к ней. Апельсиновый. Или вот салат еще был, с креветками и огурцом. Марья Андревна мечтательно прикрывает глаза. - Здорово, - опять соглашаюсь я. - Там еще авокадо нужно. - Да? - Да. Авокадо, оно на грушу похожее, только зеленое. - Я знаю. - А оно дорогое, авокадо? Мучительно пытаюсь вспомнить. Вспоминаю: - Рублей, кажется, тридцать. Или сорок. - За килограмм? оживляется Марья Анревна. - Нет, за штуку. - Ох, как дорого! Ничего себе! Ну, не буду вам мешать.

***

По вечерам она себе готовит. В кухне пахнет перегоревшим маслом и кислой капустой. Спасаюсь бегством, но не тут-то было. Марья Андревна гордо тычет мне под нос кульком пожухлой моркови: - Вот! На рынке бесплатно дали! Такой приятный молодой человек. Азербайджанец, наверное. В знаменитой миске, в самой большой, целая гора помидоров с бочками. - И вот это еще! кивает Марья Андревна на миску. Поделиться с вами? - Нет, спасибо. Я сегодня купила. - А, ну ладно. А то, может, возьмете? У меня много. - Нет, мне хватит, - опять отказываюсь я и взамен предлагаю колбасы. Колбасу Марья Андревна любит фанатично. Это для нее как наркотик. - Мне ма-алюсенький кусочечек, вот такой, - суетится Марья Андревна. Вот, всё. Хватит. Делает бутерброд с белой булкой, жует. Спрашивает, роняя крошки: - До-о-га-я? - Нет, не очень, - сразу называю минус пятьдесят за кило, иначе она застесняется, переживать будет. Мила возит ей продукты сумками, колбасу в том числе. И помидоры. Марья Андревна суетится сначала, благодарит, говорит, мол, не стоило беспокоиться, а потом, с одного неосторожного слова, заводится, злится, начинает пихать всё обратно. Они ругаются. Мила хлопает дверью и уезжает. Марья Анревна плачет. Неразобранные сумки тухнут под вешалкой.

***

Просыпаюсь, нашариваю на тумбочке мобильник. До будильника еще полчаса. В коридоре бубнят. Медсестричка, видимо. Пришла укол делать. - Что ж вы, Мария Андреевна, диету не соблюдаете? Разве вам можно?! - Соблюдаю. Как же не соблюдать? Соблюдаю! Наверное, она сейчас крестится. Она всегда крестится, когда врет про диету. С чужими Марья Андревна мед с молоком. Так и течет. Когда по телефону уменьшительно-ласкательные суффиксы и «мое солнышко», тут и к гадалке не ходи подруга. Если заизвинялась в банк звонит, насчет пенсии, или в поликлинику. А если «неблагодарная » и «помру, на могилу не ходи!» - это, значит, Мила. Иду варить кофе. - Ой, а хлебца-то нет, кончился! суетится Марья Анревна, выбирая из мятой кучи за плитой пакет почище. - Может, мне сходить? - Нет, спасибо. Сама пойду сейчас. - А можно ли? После укола-то? - Ничего. Я тут, рядышком. В «Пятерочку ». Ноги у Марьи Андревны больные. Суставы. Последние месяцы еле ходит. Но «Пятерочка » - это святое. У местных бабушек там что-то вроде клуба. Я туда даже не суюсь до обеда. Все равно что встретить компанию пьяных тинэйджеров в ночь с пятницы на субботу мало ли что.

***

Раз в месяц заезжает внучка, студентка. Она по вечерам в «Макдональдсе » подрабатывает. Привозит бабушке детский обед гамбургер и маленькую картошку. Марья Андревна бережно прячет гостинец в холодильник. Суетится и сюсюкает. Приносит из заначки «на мороженое». Выспрашивает про учебу. Интересуется, есть ли «мальчик ». - Ну, ба!!! сердится внучка. - Да я ничего, это я так просто. Ты вот ешь лучше, ешь! Марья Андревна пытается накормить внучку борщом. И пряниками. И котлетами. Внучка есть отказывается она худеет. Марья Андревна расстраивается и причитает. - Ба, я и так толстая! - Ты посмотри, ведь кожа да кости! Внучка уезжает, Марья Андревна достает гостинец. С величайшей аккуратностью разворачивает промасленный пакет, вынимает гамбургер, потом картошку. - Марья Андревна, вы бы погрели. Невкусно же. - Ничего, миленькая, я так. Откусывает от бутерброда, тщательно жует, уставившись в одну точку. Котлета внутри просевшей булки белесая от проступившего жира, картошка вся скукожилась.

***

- А с чего ей быть спокойной-то? Сама посуди. Отца как выгнала, мне года два было, так и жила без мужика. Думаю, ты понимаешь. Как женщина. Сублимация. Типичный случай. Я в журнале читала. И ведь говорю ей ну не ешь ты столько, ведь нельзя же тебе! И врачи вот… А, все без толку. Я бы забрала ее, хоть завтра. Не надо бы ей одной. Так они же с мужем моим поубивают друг друга... Да и не поедет она. Характер. Мила курит в вытяжку. Красивая. Только глаза усталые. Марья Андревна вытяжку никогда не включает, электричество экономит. Я там, в шкафчике, лекарство ей положила. И денег. На верхней полочке. Ты проследи тогда. А то она, сама знаешь… - Конечно, не беспокойся. - Ну и звони, если что. Мало ли. Давление там, сердце. Только ты потихоньку, чтобы мать не слышала. - Хорошо. Мила тушит сигарету в раковине. Я смотрю в окно. Через двор семенит Марья Андревна маленькая, сгорбленная, целеустремленная. Платок сбился. Худенькие ножки, большой круглый живот, красное лицо. В руках по огромному полиэтиленовому пакету. Тяжелые. Она поспешает, стоически несет свою трудную ношу, и пакеты почти касаются земли.